Воскресенье

     Всем жертвам  безнадежного  чувства  к  Gadget Hackwrench
посвящается...


     Услышав негромкий,  словно бы извиняющийся,  стук в дверь
кабинета,  профессор Петров досадливо поморщился и  отложил  в
сторону тяжелую, с золоченым пером "паркеровскую" ручку, пода-
ренную коллегами по "ЦИТО" два года назад на  пятидесятилетний
юбилей.  Причиной  его недовольства было не то,  что ему опять
пришлось работать в выходные, а просто он очень не любил, ког-
да его отрывали от работы.
     Отодвинув две стопки уже заполненных  и  еще  ждущих  его
профессорского  внимания  медицинских  карт,  он прокашлялся и
сказал: - Войдите.
     Дверь медленно отворилась,  и в кабинет вошла старшая па-
латная сестра Татьяна Павловна,  неся под мышкой еще две  мед-
карты и большой пакет, склеенный из бурой оберточной бумаги.
     - А,  принесли новые поступления? - профессор присоединил
карты к "ожидающей" стопке. - А это что за пакет?
     - Тоже новые.  - Татьяна вздохнула.  - Там в  инт.терапию
новичка привезли из седьмой психиатрической,  с сердцем у него
что-то. Может глянете в первую очередь?
     Профессор молча  вскрыл  пакет  и вытащил из него бумаги.
Тонкую,  без картонных сторонок,  как обычно делают все  "меж-
больничные"  медицинские  карты (мол,  на сторону - не жалко),
"паспортку" больного он не глядя сунул на стол,  за ней после-
довали два рентгеновских снимка. Последней из пакета была изв-
лечена длинная узкая лента кардиограммы,  аккуратно  сложенная
гармошкой, и профессор, развернув плафон настольной лампы, уг-
лубился в изучение тонких,  вычерченных хилым полузасохшим пе-
ром кардиографа, явно отечественного, сохранившегося еще с со-
ветских времен, зубчатых линий.
     - Плохо дело.  - Наконец,  угрюмо проговорил он. - Сердце
совсем не тянет.  Заездил себя человек до безобразия.  Все что
угодно может быть. Ладно, веди, показывай.
     - Пятая палата.  - Татьяна выскользнула в дверь и семеня-
щим шагом поспешила за профессором. - Там сейчас практиканты.
     - Практикантов за  дверь.  -  Петров  взялся  за  круглую
пластмассовую ручку пятой палаты.  - Сейчас не до них.  Оттуда
пусть смотрят, если мешать не будут. Но не более того.
     - Ну что, боец, рассказывай, как ты дошел до жизни такой.
- профессор подсел на край дальней  левой  койки,  на  которую
указала  ему Татьяна.  Она незаметно крутнула у виска пальцем,
мол,  не забывайте, шеф, откуда его привезли. Петров досадливо
отмахнулся и вновь обратился к больному.
     Тот с трудом повернул к профессору совсем  седую  (Петров
вздрогнул от мысли, что, если верить мед.карте, пациенту нет и
тридцати,  совсем еще молодой парень) голову и обвел его  мут-
ным, словно после глубокого сна, взглядом. - Не могу... - раз-
лепив сухие сизо-фиолетовые губы,  прошептал-прохрипел  он.  -
Все... кончено...
     - Это ты брось!  - профессор строго глянул на него поверх
очков  в  тяжелой роговой оправе,  надеваемых им не столько по
необходимости,  сколько для солидности по давней  аспирантской
еще привычке. - Рано тебе еще о "том свете" думать.
     - Лучше...  Лучше ад,  чем здесь...  - больной  судорожно
сглотнул. - Чем здесь, без Неё...
     - Понятно. - Профессор вздохнул и повернулся к Татьяне. -
Неразделенная любовь. Не первый случай. И, как мне кажется, не
последний.
     Татьяна вздохнула в ответ. Это-то она и так хорошо знала.
Седьмая психиатрическая, по воле безвестного застройщика, рас-
полагалась совсем рядом с их реанимационным отделением. Только
за те полтора года,  как  профессор  здесь,  таких  несчастных
влюбленных обоего пола, отвергнутых или просто разочаровавших-
ся и потому решивших свести счеты с жизнью,  у них  перебывало
десятка полтора.  А уж сколько их прошло через ее руки раньше,
за все пятнадцать лет с тех пор как она пришла сюда еще  прак-
тиканткой (как вон эти четыре долговязые девицы,  столпившиеся
в двери палаты),  - один только Бог ведает.  Но здесь, похоже,
трагедия серьезная, не какая-нибудь мелкая ссора...
     - Ты хоть зря себя не мучай. - Профессор снова повернулся
к больному.  - Все образуется со временем. Вернется твоя Ната-
ша, Маша или кто там у тебя, вот увидишь. А нет, так еще лучше
подругу найдешь.  Перегорит - пройдет.  Думаешь, я свою судьбу
сразу отыскал?  Тоже,  как вот ты,  - думал, все, жизнь кончи-
лась. Ан нет, как видишь.
     В ответ Седой (как окрестил его для себя профессор)  гля-
нул  на  него  с такой тоской и болью в глазах,  что у старика
профессора у самого в груди защемило.  - Не вернется...  - еле
слышно простонал Седой. - Её не будет... Никогда не будет... и
меня тоже...
     - В каком смысле не будет?  - тихо спросил у Татьяны про-
фессор.  - Погибла,  что-ли?  Что там у него в карте по  части
психиатрии, а то я не посмотрел.
     - Да нет...  - Татьяна грустно вздохнула и тяжело опусти-
лась на покосившийся, со скрипом, табурет, тоже еще советский,
с выцарапанным кем-то из больных кривоватым серп-и-молотом  на
облупившейся краске.  (Новые бы пора закупить давно, - мельком
подумала она,  - только когда на это деньги будут,  и будут ли
они когда-нибудь,  - совсем неизвестно.) - Угораздило его влю-
биться в персонаж из мультфильма,  в мышь обыкновенную, прости
Господи. А это, сами понимаете... полная безнадега.
     - А ну тихо!  - прошипел профессор сквозь зубы по направ-
лению к двери палаты, внушительно пригрозив увесистым кулаком.
Хихиканье и перешептывания среди практиканток мигом стихли.
     - Ну  ты же сам должен понять,  что это полный абсурд.  -
Петров вновь посмотрел на Седого. Сам посуди: мультфильм - это
же сказка, выдумка просто... Разве можно себя из-за этого гро-
бить?
     Седой судорожно  вытащил из-под тощего больничного одеяла
худую с просвечивающими сквозь пергаментную  как  у  глубокого
старика кожу жилами дрожащую руку,  повалив пузырек и рассыпав
по столику зеленые горошины нитроглицерина,  нащупал  одну  из
них  и,  уронив  ее  в провал рта,  попытался отправить ее под
язык. Рука плетью легла поверх одеяла.
     - Бесполезно...  - прохрипел он,  рассосав таблетку.  - Я
знаю...  Понимаю все,  только сердцу... не прикажешь. Я пытал-
ся... это заглушить... Загасить в себе, понимаете?.. Поздно...
Это как вспышка... Сжигает... Больно... - его морщинистая щека
беспомощно  задрожала и из-под сомкнувшегося века выскользнула
скупая мутная слеза.
     "Пламя ада  и  счастье  рая..."  - вспомнились профессору
строки из полузабытого грустного стихотворения, автора которо-
го память так и не сохранила. - "...этот вечный огонь, не сго-
рая, Постоянно носить в груди..."
     - Как звать-то ее,  - спросил он, чтобы прервать грустное
молчание, - эту твою... избранницу?
     - ..айка...  - сквозь хрип профессор поначалу не разобрал
слова. - Гайка Хак... Хаквренч.
     - Ну и имечко!  - Татьяна поджала губы. - Это из мультика
про Чип-и-Дейла,  его сынок мой каждое  воскресенье  ждет  как
манны небесной.  Прилипнет к ящику, оболтус, - уроки делать не
заставишь.
     Профессор с  сожалением посмотрел на Седого.  - Ну нельзя
же всерьез думать о нарисованной девчонке,  пусть даже и очень
симпатичной,  как о реальной.  Неужели ты веришь,  что в нашем
мире...
     - Верю! - выдохнул-выкрикнул Седой и мучительно закашлял-
ся.  - Верю,  - прохрипел он,  обессиленно откинув  голову  на
жесткую  больничную подушку.  - Мы живем...  Мы сейчас живем в
конце времени... Сейчас... Сейчас может быть... все что... все
что угодно...  - губы его посинели еще больше и теперь хватали
воздух как у выброшенной на лед рыбы.
     - Татьяна!  Мигом на кардиограф!  Эй вы,  там, за дверью!
Чего уставились, одна за кислородом, другая капельницу с адре-
налином, быс-с-стро! - Профессор сверкнул глазами и не обращая
внимания на посыпавшиеся со столика пузырьки и  грохнувшую  на
пол  помятую жестяную кружку,  задетые неловко брошенной Тать-
яной медкартой,  начал резкими сильными движениями массировать
грудную клетку Седого.  Две практикантки,  толкаясь,  неуклюже
ввалились в палату и,  чуть не сбив на пол стойку  капельницы,
поволокли  ее к койке,  а из коридора донесся дробный перестук
каблуков туфель.  Лихорадочно гремя  склянкой  с  раствором  о
подставку,  одна  пыталась вколоть толстую иглу трубки в непо-
датливую резиновую пробку,  в то время как другая чуть  ли  не
зубами  раздирала полиэтиленовую упаковку с одноразовыми игла-
ми.
     - Дай сюда! - Татьяна забрала у готовой разрыдаться прак-
тикантки пакет,  резким рывком располосовала его надвое,  чуть
не  рассыпав  пенальчики игл,  выдрала одну иглу из пенальчика
словно стрелу из раны и вколола в вену на безжизненно  свесив-
шейся с края койки руке, уложив ее обратно на простыню, - чер-
ная густая кровь толчками вытекала из иглы при каждом надавли-
вании  профессора на грудь Седого.  Справившаяся наконец с ка-
пельницей практикантка дрожащими руками подсоединила трубку  к
игле,  пустила раствор и отошла, - почти отскочила, - в сторо-
ну, где с широко раскрытыми, выпученными глазами изваянием за-
мерла ее подруга.
     - Кажется,  сердце пошло! - Татьяна всматривалась в туск-
лый экран переносного кардиографа. - Девочки, больше раствора!
Что стоите, помогайте быстрее, может вытянем!
     Профессор остановился  и вытер со лба выступивший каплями
пот.  Седой, запрокинув голову, неподвижным бессмысленным взо-
ром глядел в потолок,  но, кажется, снова начал дышать. Послы-
шался слабый тяжелый хрип с тревожным булькающим оттенком.
     - Господи!  - Татьяна снова захлопотала у кардиографа.  -
Нет, снова сбоит... Да массируйте же!
     Профессор возобновил массаж,  стараясь одновременно нада-
вить коленом кислородную подушку,  яростно шипящий шланг кото-
рой  принесшая  ее практикантка на вытянутой руке удерживала у
рта Седого.  Татьяна,  чуть не выломав поршень, всосала из пу-
зырька порцию адреналина и,  отшвырнув пузырек в угол, вколола
раствор прямо в трубку капельницы, поближе к руке.
     - Нет. Ничего не сделать. - враз усталым, осипшим голосом
проговорила Татьяна через минуту,  глядя на кардиограф.  -  Он
уходит.
     Профессор бросил на экран быстрый взгляд, медленно кивнул
и грузной унылой походкой не глядя на остальных присутствующих
побрел к двери.  Одна из практиканток всхлипывала,  уткнувшись
носом  в  плечо подруге.  Татьяна механически подобрала с пола
жестяную кружку - и снова уронила ее,  когда в наступившей ти-
шине  - за секунду до того как зрачки в глазах Седого навсегда
раскрылись черными бездонными пропастями, - внезапно прозвучал
его тихий и хриплый голос, в котором смешалась радость и удив-
ление:
     - Гаечка!? Ты... все-таки пришла...

                              * * *

     В тишине  палаты  как  последний выстрел прозвучал щелчок
тумблера выключения кардиографа,  бессмысленно выдававшего  на
экран прямую линию...